Мы — те, кто родился в восьмидесятых. Мы застали мир без интернета, но освоили его едва ли не быстрее, чем собственный язык. Мы помним очередь за колбасой и первые видеомагнитофоны, пионерские лагеря и внезапную свободу девяностых, когда родителям стало не до нас. Мы слушали Цоя на кассетах, переписанных в десятый раз, смотрели Балабанова в подвальных видеосалонах, читали Дюма и Джером К. Джерома — и одновременно Лимонова и Летова. Мы росли на стыке двух миров: строгого, молчаливого мира наших родителей и рефлексирующего, ищущего мира, в который мы входили.